– Как же через двор? Тайно придется. Комсомолец ведь я.
– Теперь свой комсомол можешь похерить. Богавосстановили в правах.
– Тю!
– Что, не устраивает?
– Заготовила порядок, наговорила себе, как на диск. Никак решилась?
– Очертя голову.
– А теперь чего-то ждать?
– Можно форсировать. – И на его движение к румяным бедерцам вдруг натянула юбку, вся сжалась и подалась прочь. – По закону, по благословению.
– На кой же черт разжигаешь? Что, дурака с меня ваяешь?!
– Про дурака ты напрасно, с дураками не вожжаюсь. А разжигаешься – хорошо, подходишь мне.
– Слушай, Галя или Лара, или как там тебя?! Как прибыла, так и убудешь. Оплачу обратный билет...
– Не оплатишь.
– Как два пальца обоссать. – Придвинул из-под кровати дерматиновый чемоданчик с инструментом. Среди отверток, пассатижей, огрызков бумажных бланков, изоленты и – один Бог знает чего еще, – выгреб пучок долларов и рублей вперемешку. – Во! Не жаль, чтобы избавиться...
– От чего или от кого избавиться?
– От тебя. От столбняка.
– Некультурно мы разговариваем. – И, пригладив платьице по плечам, по грудкам и талии, поджала губки, румяные, пухленькие и бантиком: – Я тебя поцелую – и сразу полегчает.
– Ого! Изнасилую!
– Паша! – вдруг взвизгнула девчонка. И совсем трезвым, умненьким тоном, полушепотом заговорила: – Ты сильный. Только ты хороший, и я хочу, чтобы ты всегда был хорошим. Не выходи из себя. Получишь все до донышка, только красиво. – Поползла белыми, пухлыми, как и губы ее, пальчиками по груди парня вверх, с двух сторон обложила ладонями шею: – Я целую. Мучайся. Я тоже мучаюсь. Так сладко. – И впрячь влепила поцелуй. Скорый. Второй затяжной. – Ляг на спину, я тебя буду гладить и буду приговаривать.
– Я так кончу... – Сдыхая, завалился на спину Пашка.
– Я тоже... – Ее глаза пошли под лоб, веки опали, все тело запульсировало. – Только ничего не испорти...
Оба застонали. Он заматюгался. Она прошептала: “Еще...”
IV. ГОЛОС СУПРУГИ