показательный случай: сошла с ковра у директора, а перед этим поцапалась с коллегой, но главное, все это время остро не хватало ласки, самой непосредственной – вульгарис. Натурализованный шляхтич Никита Збаровский уже месяц как сделал ручкой, и это уже не в первый-второй, даже не в четвертый-пятый раз; по каким Сибирям и Прибалтикам, а может быть, Африкам, с чего начинал шесть лет назад, где бродил он, какой образ жизни вел, возвращаясь на пару дней, на недельку, словно выныривая из глубины, чтобы глотнуть воздуха, – не докладывал: «Нам хорошо – и ладно!» Нового партнера Рита пока не заводила: то отходила от сладких тягот прежнего, пока терпимо было… то не выходила на люди: не станешь же унижать себя и свое авторитетное заведение, навязываясь первому подходящему мужику; узнает директор гимназии, ну впрямь – настоятель и святоша, отец Сергий… Васильевич – съест. Так вот: сошла с ковра чернее тучи, протопала полутемным коридором, страшась показать задоенную физиономию старшеклассникам, ступила за порог, а тут стоит Яна Яновна, эффектная холостячка, годом моложе коллеги, дама, которой, в принципе, пофиг почти все на этом неустоявшемся свете. Стоит и распространяет, как всегда, печальную новость:
– Умер Александр Солженицын.
Маргарита Сергеевна с копыта и в голос зарыдала. Ее ввели в столовую, потом спрятали от тех же глазастых старшеклассников на кухню, давали холодной воды, утешали. Яна говорила:
– Я тебя понимаю. Я тоже плакала, когда умер Ив Сен-Лоран.
Сегодня Рите был безразличен и Солженицын, и Сен-Лоран, была потребность выплакаться… не было других средств выплеснуть избыток долго подавляемых эмоций. Не было мужчины. А Яна Яновна вдруг принялась извиняться:
– Маргарита Сергеевна, я ошиблась. Солженицын жив.
Волна рыданий усилилась: вот оно, дожилась: всякий кому не лень может на ней ошибаться. Нет у нее защитника.