Я есть, пока за мной следят.
ЕпископБеркли

1

В тридцать с небольшим утраты даются нелегко. Весной у меня не приняли заумненький спектакль. Я скрежетал зубами и вострил лыжи. Но подошел наш пухленький главный, Вадим Вадимович, обозначил отеческую улыбку и прогудел:
– Не спеши. Поедем на гастроли. Я дам тебе комедию-самоигралку, пригласишь “оленей”, вывезут.
“Оленями” в труппе звали трех молодых, одаренных и независимых актеров.
...Первый день в чужом городе не снял напряжения. Редкая в наших краях чопорность, много зелени, соседство вычурных старинных этажей в три окна с убогой панельной архитектурой. И полное сознание, что ты не котируешься. Слова директора-распорядителя – доказательство тому:
– Жить будете в гостинице “Арена”, не один, с залуженным Пришибовским.
Я открыл рот возразить, но распорядитель не любил коллизий и подтолкнул ко мне начищенного, припудренного пристарка, недавно перешедшего к нам из Одессы. Я побрел с ним под ручку.
– Коллега, ты можешь быть снисходительным к человеческим слабостям? Да или нет? Так вот я ночью выхожу. По два, бывает по пять раз. Мочевой пузырь. Не может же у человека быть все на уровне: и талант, и мочевой пузырь. Так эти пуресы не хотят со мной поселяться. А я так тихо все проделываю – ты и не услышишь.
Про Лео Вениаминовича я успел прознать такое: переодеваясь в театральный костюм, он тщательно проверяет содержимое своего кошелька и передает его помощнице. Сигареты покупает поштучно – из экономии; в универмаге, выбрав покупку, просит отгородить его в уголке, спускает брюки и достает из нашитого на трусы кармана с крупной английской булавкой деньги. Комик он профессиональный, но, не приведи Бог, ему подадут реплику неточно – в гримуборной будет истерика.
– Я так тихо выйду и зайду, ты не будешь в претензии.
– Ладно. Я сплю аки безгрешный. Но уж если вы меня потревожите...
Устроились в небольшом чистом номере с желтыми стенами и рубиновыми искрами на шторах. Телефон, горячая вода, чего еще надо!
В первый вечер Лео Вениаминович разделся, снял майку, вытряхнул ее в приотворенную дверь на проходящего мимо жильца и лег на спину. Одеяло натянул под мышки, руки выпростал и сжал сусликами над грудью. Я уснул сразу. И спал, как обещал, без движения и храпа. Где-то за полночь, по-видимому, опасливо озираясь на меня, Лео Вениаминович выходил. Как он вел себя, можно только догадываться, однако проделал все так тихо, что сам пришел в восторг и не стерпел, растолкал меня, что не так уж просто, и, сияя, спросил: