– А куда мы положим Лео Вениаминовича?
– Между нами.
Обрывается ее смех вдруг, и я помню, после какой шутки:
– Я не пойду тебя провожать.
– Новости!
– Я боюсь сумасшедших.
– В нашем городе все сумасшедшие, – отшучивается Женя.
– Как! Ты не знаешь? Из психушки на днях сбежало двое добрых молодцев. Пришибовский сказал, что передавали приметы. Опасные!
Вот тут-то и воцарилось самое полуночное молчание. Тишина и темень. После торжества любви такое зияющее ничто... стало жутко.
– У нас в городе сумасшедшие все... И те, кто передавал приметы, и те, кто рассказывал Пришибовскому... Все, кроме двух сбежавших из психушки.
Минуту назад я величаво отдыхал, откинувшись на скомканную подушку: поперек кровати. Рука покоилась на девичьем бедре, прикрытом только тьмою. Я был счастлив, впервые чувствовал себя собственником крупного состояния, мои капиталы надежно охранялись древнейшими законами. И вот ушат колодезной воды опрокинут на мою голову, волосы мокрые уже не от трудов любви, а от содержимого этого ушата. Голос, похожий на осыпающуюся с большой высоты цепь или шарканье пустых мельничных жерновов, не мог принадлежать женщине, только что забывшей великого поэта, прервавшей ритуал в самом дебюте – ради меня, мчавшейся мне навстречу каждым движением, каждым вздохом, поднявшей все земное и бренное на божественную высоту – ради меня. Нет, говорила другая женщина, зрелая, беспристрастная, даже не женщина – ментор.
Чудес не бывает, не могли подменить прямо в моих объятьях слабую, сексуально несдержанную девушку эдаким учителем жизни. Я пробую вернуть на минуту утраченное наше бездумное, парящее состояние, прибегаю к реплике из моей новой комедии:
– И я порой не чужд литературных образов, реминисценций.
Меня не слышат.
– Умалишенных подбирают в первый же день. Они поступают импульсивно, непредсказуемо. Их боятся обыватели, тут же спешат изолировать. А этих неделю не могут найти. Прибегли к крайности: объявили розыск, приметы.
Я понимаю, что следовало бы принять ее тон, но ничего не могу с собой поделать, недомыслие так и прет из меня:
– Из дурдома могут бежать только дураки...
– Инакомыслящие. Герои-одиночки.
Она уже сидит. Не гневается, просто отстраняется от меня, словно от недоумка, а я, огорошенный, эдак красиво продолжаю:
– Диссиденты. Если таковые, паче чаяния, обнаружатся в вашем непорочном городе, то обыватели помогут их выловить в первую же минуту. Народец у нас натасканный и припугнутый.
Чувствуя, что право на обладание любимым телом помаленьку утрачивается мной, я пробую ладонью перехватить удаляющееся плечо. Оно отзывается мелкой дрожью.
– Припугнутый, – слышу как бы издали. – Прости, я тут обозвала всех горожан сумасшедшими. Это в запальчивости. – Забыв подумать, Женя говорит мне прямо в лицо. – Есть ведь такие, что перехватывают беглецов и прячут. После допросов, знаешь, бывает, с побоями, после заточения в вонючей палате с решетками и настоящими психами, как правило, буйными, после декалитров гормональных и еще черт знает каких уколов, притупленные, угрюмые, с располневшими задами, брюхатые, титькатые, они нуждаются в опеке, в присмотре и выхаживании.
– И тут появляются врачи и харчи?