руки, не чувствуя угрызений совести, даже Пилатовых. Хорошо, я решаюсь на постепенность. Что сказать этому рыжему? Молчит ведь, ножка на ножку заложена, ждет, Илья Муромец.
Говори, говори, – толкает в спину нечистая сила. Припоминай, кого ты там встречал. А ведь никого. Сосны, дубы, белки, снегири, тарелка с борщом... Текст официантки: “Сто граммов и кончить!”
Глоток свободы. Видел, слышал, осязал одну только “синюю птицу”, морщинистую на морозе и душисто-свежую в постели женщину. Совмещал ее, спутывал с любовницей драмы на больших линованных листах рукописи. О ней, что ли, рассказать?
О ней, о ней! – подталкивает бес. В твоей пьесе герой не совсем ты, а героиня не совсем Алла Антоновна. Таких много, вы – типичны. Вот где поворот сюжета: насильники доводят до предательства дорогого человека. Он виноват и не виноват! Правда жизни и правда искусства!!
А ведь и впрямь, что бы я ни рассказал о вымысле, персонаже, на судьбе реальной Аллы Антоновны не отразится. Ни в пьесе, ни в природе она на тайные сходки не собиралась, воззваний о свержении прогнившей политической системы не расклеивала. А по случаю из того, что она, партийная, заведующая отделением, крестила дочь и сама подставляла лоб под мирро, можно извлечь нечто доносообразное. И получить передышку на месяц. Извинительный грех, она меня любит, она простила бы...
– Припоминаю одну небезынтересную особу...
Георгий Леонтьевич как бы смахивает дрему с лица, не шевелится, не перемещает ноги, поощряет ожившим обликом. Осекаюсь. Но я уже обязан продолжать:
– Женщина лет тридцати трех. Разводная, живет в столице. Дочь. – Что еще сказать? Ничтожную информацию следует загрузить чувством так, чтобы Адам ее с ходу проглотил. Потом, уже в сером доме, пускай отрыгивает и разжевывает пустую жвачку. Как корова. – Не наш человек... – Это выражение пошевелило его. – Отделение в поликлинике. Адрес не спрашивал, но она заведующая и дала свой телефон. Запомнил. Остальное установить легко.
Для убедительности шарю в карманах пиджака, шарил бы долго, если бы не пришло на ум, что запоминают не карманами, а мозгами. И тут выясняется, что телефона я не помню. Это вызывает кромешный гнев, кровь бросается в голову от попытки сдержаться, в висках пульсирует, жжет. Злоба с пеной на губах, не на себя, не на свою ненадежную память, даже не на Адама, а на Аллу Антоновну. Почему не записала, не завязала узелок на память. Я несправедлив. Она писала, ноготком по снегу, и было красиво и запоминалось.
– Более того, скажу, она парторг всей клиники.
– Имя?
Зацепило, материальчик получается, меня отпустят.
– Алла Антоновна, – произношу с облегчением и повторяюсь, чтобы замять незнание фамилии: – Заведующая отделением, парторг.
– Ну, ну?
– И вот эта женщина, врач, не умела подлечить свою дочь, младшую школьницу, растерялась, а может быть, нечто другое, вняла совету подруги, поехала в дальнее село... – Тут нужна пауза, насыщенная, глубокая. Получайте же паузу! – Поехала в село, отыскала тамошнего священника и в его светелке тайно крестила дочь.
Эффект должен сказаться. Действительно, Георгий Леонтьевич отодвигается, как бы отбрасывает сам себя в кресле. Продолжаю:
– Скажу больше, она поддалась на уговоры сельского попа и... сама подставила голову под крест. В тридцать лет, коммунист...