Моложавый старик измочалит меня при первой же встрече, а потом выпьет всю кровь. Ба! Да он просто швырнет мне в рожу помятую машину и потребует купить взамен новую. Деньги?! Это уж твоя забота! Умел разбить, умей вернуть целенькую! Придется сочинять пьесу!!
Застаю себя между койками, ладони на краях оконной рамы, обклеенный марлей лоб прижат к холодному стеклу. На воле рассеивается пороша, нет, это зависает сизый туман.
Видения стали привычными, даже не пугают меня. Стрелки часов, плачущий Антоша. Теперь под черной кроной пихты за криво заплаканными стеклами, кутаясь в холодный туман, стоит самый опасный для меня человек – Вилен Владимирович. Большими пальцами обеих рук я поднимаю повязку ко лбу, разлепляю отяжелевшие, как у Вия, веки: он. В длиннополом немецком плаще с поддевкой, в архангельских унтах, в трехсотрублевой с серебряным отливом шапке. Он всегда хорошо одевался, деньги брал везде, куда могла дотянуться его рука, красивая, без старческих прожилок, ненатруженная. Умирала тетка – причудливым образом он оказывался ее единственным наследником; на службе во избежание скандала, вплоть до суда, – защитника Родины отмечали, коммуниста из коммунистов! – премию выписывали директорскую; изнемогая под грузом неполной средней школы и ремеслухи, категорию получил едва ли не старшего научного сотрудника – докторскую. И носить умеет костюмы! На нем все хорошо сидит: жилетка, рубаха, куртка, штиблеты, он и голый в свои почти шестьдесят пять – великолепен, не перетружен, ровен, румян – паразит из паразитов.
– Тьху! Тьху! Изыди, нечестивый!
И все-таки это он. Считает окна, изучает подходы. Срывается с места, даже молодая, тучная пихта вздрагивает и отфыркивается снежной пыльцой. Я тороплюсь прочь от окна, забираюсь в постель, авансом стону. Оглядываю тумбочку, достаточно ли камуфлирована, поправляю табурет, цыкаю на соседа с развороченным ухом, разгулялся, мол, мы ведь тяжелые. Натягиваю бинты на глаза.
Чувствую его походку, жду изрыгания, сатанинского рыка.
– Спит? – отеческий, трогающий душу шепот.
– Не... не знаю, – теряется глуховатый сосед.
– Я посижу. Я только посмотреть.
Разумеется, может, зятёк при смерти, что с покойника выжмешь? Пропадай моя телега со всеми четырьмя колесами!
– Кто тут? – без зазрения совести справляюсь, как бы очнувшись.
– Коля, если трудно, не разговаривай, – не размазывая слюну, по-мужски, сочувственно. Вроде и не Емцова голос. На людей работает.
– А, вы? Здравствуйте... Вот как... Простите...
– Христос с тобой! Жив и прекрасно.
Даже одеяло поправляет.
– Жевать можешь? Апельсины принес.
Я разбился бы ради Антоши – в нашем городе не достал бы апельсинов, а тут – пожалуйста, домой, поди, принесли. Свой город, своя республика и экономика.
– Спасибо.
– Что тебя беспокоит?
Вопрос касается здоровья, но меня-то беспокоит совершенно другое.
– Ремонт... Милиция звонила...
Болван, сам напрашиваюсь на неприятный разговор, после которого не усну и наживу температуру.