Лео Вениаминович считает, что он сказал много и веско, можно спокойно идти обедать и играть комедию. Выходит тихо, точно из больничной палаты, спиной прикрывая дверь.
Она звонит. Я жду, пока трижды прогудит зуммер, снимаю трубку:
– Как дела? – спрашиваю.
Самый банальный вопрос ставит ее в тупик. Она толком не находится, что ответить.
– Не спрашивайте...
Она хотела парировать непринужденной общепринятой репликой. Получилась нешуточная просьба.
– Вы меня умышленно интригуете?
 – Да. – Ей удается упростить тон.
В ее короткой борьбе с собой я чувствую нечто непростое. Девушка на распутье. Хорошо, если это просто уход от одного поклонника и приход к другому. Господи, как я усложняю обычные житейские перипетии!
– Заходите! – ни с того ни с сего слышу свой бойкий голос.
– Куда? В театр?
– Да нет. Попутно, сюда. В театр пойдем вместе.
Я перегибаю палку, со страху, что ли.
– Я подойду к “Арене” через полчаса. Идет?
С глазу на глаз я не столь решительный. Кроме того, понемногу собираются трезвые наблюдения. Пока обмениваемся пустыми словами: “Лето у вас холодное”, “Дожди шли долго”, – замечаю, что восторженность Жени припорошена другими, менее яркими эмоциями, голос глуше. Вот! Под левой щекой умело припудренная ссадина, похожая на засос. Я мог бы не заметить. Но я замечаю все. Болтовня продолжается: “Парков у вас много”. “Старинный город, издавна благоустраивается, люди не разучились сажать деревья”... Но я не узнаю прежнюю живую девчонку. Что-то все-таки случилось в последние сутки. Она устала, словно после дальней дороги.
В зрительном зале она не меняется, с началом спектакля косым взглядом замечаю, что очарование старого, может быть, отжившего свой век искусства слегка подчиняет ее.
На сцену врывается Лео Вениаминович в роли обаятельного подтоптанного простака. За спиной вспыхивают очажки смеха, потом перерастают в хохот. Как бы превозмогая груз забот, Женя смеется.
...Близится полночь. Оставлен беззаботный смех в стенах театра. Идем по опустевшей с диковинным названием улице. Что-то недоступное, необъяснимое заполняет пространство и сжимает, глушит звуки, движения, притупляет мысль. Опасное, известное с чужого голоса. Я не лишен красноречия, но не могу придумать ему названия, боюсь трогать... потому болтаю: “Так я познакомлю вас с “оленями”. Женя долго освобождается от своих мыслей. “Со всеми вместе или с каждым в отдельности?” “Как пожелаете”. “Начинайте”. Боюсь, что я ей наскучил и эта наша встреча – последняя. И вдруг слышу:
– Послезавтра обязательно встретимся, – повелительно, нежно...
– Это для вас важно? – как бы со стороны слышу свой голос.
– Если бы вы знали, как важно! – по слову, раздельно произносит девушка.
Я делаю шаг к ней, получается очертя голову. Злюсь на себя за все мои прежние грехи, на нее – за ее чистоту и недосягаемость. Беру ее лицо в ладони и, скорее, вспоминаю, чем вижу при свете старинного фонаря над головами – ее синяк на шее.
– Это не ссадина, – отвечает Женя на мою заторможенность. – Это засос. – Потом рассудительно и строго. – Только это не может вас огорчать. Это совсем не то.
Спросить у нее, не замужем ли она, не подвергалась ли насилию в течение прошедших двух суток. Глупо.
– Вы придете, – шепчу уверенно...
– Я пришла сегодня. И как только смогу, приду...