Влетаю в комнату, чайник, чугунок с варевом на огонь кидаю, попутно раздеваюсь, в течение минуты принимаю душ и сажусь ужинать. Да газету в руки, да физиономию в надлежащий порядок. Вот и обведена вокруг пальца Лида.
Домой можно, но велено-то идти в совершенно противоположную сторону. Там ждут, не один, уже сам по себе опасный Сергей Павлович, но еще кто-то, не менее угрожающий. Сто раз повторяется внутри тягостный стон: и зачем было связываться с этим заведением! Идут, подготовились, оговорили приемчики, какими станут распекать недобросовестного ябеду. Не явиться нельзя, хуже будет. Всегда боюсь не того, что уже есть, а того, что будет. Вся сознательная жизнь приучила меня к тому, что на лучшее впереди рассчитывать глупо. Вот так и смиряется человек с едва выносимым настоящим, только бы не пришло будущее, каким бы светлым его ни обещали.
Рискнуть перебежать переулок и между двумя увитыми облетевшим диким виноградником или хмелем заборами продраться к троллейбусу. Только ведь непременно наткнешься. А тут еще пацаны увязались и преследуют по пятам, скоро начнут швырять камешками, как в слободского сумасшедшего. Сзади возгласы: “Эй, юродивый, возьми копеечку!”, а ты вытянешься перед любимой с идиотским видом: “Ба! Кого я вижу? Сколько лет, сколько зим?” После будет вдвойне хуже.
Допрос, на котором я не выдам клятвенной тайны, озверение Лиды, предложение развода. Квартира записана на нее, а я человек гордый и... податливый, никаких судов-пересудов, сын останется с нею, барахло там, тряпки – тоже. Черт! В этом мире все принадлежит не мне, кому-то другому. За сколько лет каторжной и довольно успешной работы, прихалтуривая и экономя, талантливый интеллигент сподобился завести два костюмчика да заграничные штиблеты, на которые дышит. Ни радиоаппаратуры, ни коллекции марок, паршивой карманной трешницы никогда нет. Рубль – моя красная цена в базарный день! И с этим смирился, и научился гордиться бедностью, честной бедностью, мог спать спокойно... Какой черт спокойно! Ни достатка, на поверку, не оказалось, ни спокойного сна. Уж лучше воровал бы да блатовал, оброс бы зажитком, пару раз перевернулся бы ночью – и вся недолгая.
Казалось, что я убегал от жены и приближался к домику пенсионеров, но, присмотревшись из-за столбика, вижу впереди себя удаляющуюся элегантную и близкую фигуру, а двухэтажка остается далеко в стороне.
Я решительно не в состоянии соображать. Домой!
Спиной прижимаю дверь, перевожу дыхание; на завалившегося на бок над рабочим столом Антошу ни малейшего внимания. Не обидится, тут отец и сын при полном взаимобезразличии. Со вчерашнего дня Антон заинтересовался оборудованием доменной печи, пока не перечитает всего, что достала по теме мать, не отвлечется на папу.
На приготовление пищи, душ, камуфляж с газетой уходит десять минут. Входи, входи же, ненаглядная, будешь посрамлена!
Истекают еще десять минут, потом двадцать и тридцать, рагу истреблено, чай выпит, газета прочитана по всем полосам. Супруги нет.
Хорошо бы лечь, подремать, а еще лучше отвлечь сына от чрезмерного чтения, потолковать с ним о доменных печах, в которых отец профан записной. Однако почему-то обрек себя на ожидание именно за столом и с газетой перед носом. Сознаю, что глупо, иду в комнату. Не к сыну, ком событий и нерасположение души держат подальше от него, даже отчуждают.
Лида является еще полчаса спустя. Безмятежная, красиво притомившаяся, чмокает Антона в голову, кивает мне сквозь просвет в двери, издали, малознакомо, скрывается в ванной. Что прячется за ее взглядом? Ожидать ли разбора событий после ужина? За нею водится: накормит, даст перевести дух, после начинает резать по кусочку. “Я хотела...” Околеешь от переживаний, пока дождешься, чего она хотела. Потом гнусненький намек, не в бровь, а в глаз, да такой изысканный, такой не для меня и не про меня, что лучшее избавление от разговора разве что прямо в петлю.