могу без помех рассматривать ее движения под косыми и яркими фонарями. Сноп волос золотится и в такт шагу вздрагивает на плечах, платье длинной юбкой полощется на высоких, хорошей лепки ногах. Мой взгляд падает на увеличенную тень. У Жени даже тень прекрасна! Черт знает что приходит в голову, когда смотришь вот на такое уходящее чудо!
День неприятностей. С утра главный бочком протиснулся в створку двери. Он легче прошел бы прямо.
Наш главный очень неприятный человек на репетиции. Полезный, но неприятный. Но сегодня, в присутствии признанного мастера, у меня работа идет живо и продуктивно. Является любимец публики Олег Сидяев. Я не замечал его отсутствия.
– Николай Андреевич, – шепчет он сценически через зал, да так, чтобы ни для кого не пришлось повторять. – Вас просит к телефону Женя. – И повторяет: – Женя!
Вот тебе и раз! Мой тайный страх шибает в затылок. Я с подчеркнутой благодарностью киваю, иду в вестибюль, из рук дежурной беру теплую трубку. Это пальцы и руки холодеют.
– Слушаю, Вилава.
– Я не знала вашей фамилии. Николай Вилава – звучит.
– У меня минута времени.
Женя в трубке – обладательница низкого контральто. Ей больше лет, больше той прибавки, чем я уже дал. Хорошо, совсем близко к моим годам. Вслушиваюсь.
– Я сегодня прийти не могу.
Молчим оба. Я потому, что свершилось то, чего я ждал и боялся, а она молчит по неизвестным для меня причинам.
– Только сегодня? – наконец нахожусь я.
– Да. Завтра я вам позвоню. В гостиницу.
– Минуточку, я вспомню номер.
– Я знаю.
Еще одна черта натуры: все, что ей нужно, узнает без посторонней помощи.
– Я вас очень прошу – позвоните. Я вам кое-что обещал.
Она получает удовольствие от моего волнения, вернее, от моей натужной сдержанности.
– А вас где искать, в случае чего? – походя спрашиваю.
Я явно спасовал, потому долго не слышу ответа.
– У меня одно условие игры, – наконец звучит в трубке настороженно и строго, совсем не в духе нашего общения. – Вы никогда, ни при каких условиях не должны меня искать.
Я лишаюсь всякой возможности возразить.
– Я буду ждать вашего звонка. С шестнадцати до восемнадцати.
Я кладу трубку, чтобы этого не сделала она. Бестактно? Не похоже на меня? Но если первой положит она, это навсегда.
...Пришибовский снимает майку, вытряхивает ее в приоткрытую дверь на прохожих, надевает снова, натягивает рубаху и говорит:
– Я пошел. Перекушу, пройдусь и – на спектакль.
Потом, одетый, смотрит на ручные часы.
– А ты все будешь сидеть с ушками топориком?
Стоит, не уходит.
– Люди, когда читают, переворачивают страницы.
Пауза.
– Тебе помочь? – Проверяет ощупью состояние своего лица перед зеркалом. – Может, сказать главному, что ты на больничном?
Выходит за дверь, возвращается, думает вслух, как в старой драме:
– Конечно, такой шанец случается раз в жизни и совсем не у каждого иудея.