важна точка, с которой смотришь... художник.
Он гладит напряженный, теперь уже вижу – азиатский, лоб, пальцами расправляет морщины, вгоняет их в глазницы, безжалостно трет веки.
– Мой дед говорил: мы вымрем, то есть дед и его поколение вымрут, – некому будет вилами метать. Я тоже не захотел вилами да мешками, в училище подался... Тяжелая у нас работа, крутись да выкручивайся, поднимут среди ночи, погонят преследовать вооруженного, он в тебя стреляет, а ты в него не моги. Испроси разрешения, свидетелей подбери. А вот держимся, потому что на земле все хуже и хуже и худость проистекает не оттуда, а отсюда. – Из кулака вылущился большой палец и дернулся вначале прочь, а потом в собственную грудь говорящего. – Хозяин – человек до того хороший, что и не хозяин вовсе. Придут в потемках такие, как я, и заберут. Лучше уж я схожу и заберу. – Снова растирание лба и глаз. – Прости, что я так. Не хочу тебя за ваньку держать и самому в твоих глазах не выглядеть... Завязал было, да вот попробовал, до какой степени. Развезло с двух порций. Завтра буду в норме. А спец я стоящий, до узелка дохожу. Изнутри опасным становлюсь, недолюбливают. Что-то где-то намечается, к добру ли, к худу ли, на всякий случай нас приструнивают.
Сидит передо мной коренастый крестьянин, в меру простоват, в полмеры совестлив, исполнитель чужой воли, соображающий, что в мире может что-то меняться, что сколько людей, столько же и характеров, как бы ни старались тачать их на одну колодку; давно и напрочь он воспринял образ действий тайных органов, затвердил и следует ему по собственному разумению. Кем он был раньше? Ездовым, пожарным, партийным функционером? И там, видимо, тащил лямку по образу, какой себе представил задолго до того, как подвернулась возможность приступить к делу. Бутылка брезгливо отодвинута, передо мной лист бумаги и красивая авторучка.
– Пиши. Откровенность за откровенность.
– Что же мы? Покатались, покутили, теперь сочиним фальшивку? – говорю.
Оттопыренные брови философа из опергруппы хмурятся.
– Кто сказал, фальшивку? Документ должен быть исправным, иначе за что же жалование брать!
Первое впечатление, что риторика его идет от смура, от пьяной непоследовательности. Наступил на мозоль, повернет на сто восемьдесят.
– Дак мы же ни шиша не выездили. Видел в Гарусном коллегу Корецкого, он вполне лояльно лакал пиво, умерщвлял плоть, чтобы не бунтовала против сильных. Я даже спрятался, кажется, узрел он меня.
– Отставить сегодняшнюю прогулку! Из прежних наблюдений надобно извлекать дело, а не...
– Например?
– Ты у художников вечер провел?
Потухаю, но держусь.
– Было. Сообщил.
– То, что ты сообщил, – игра воображения. Увидел и понял ты нечто иное, просто не захотел впутываться в дело. Или сострадаешь ближнему. Там я не был, но из твоего же донесения прочел... – Саркастический и дробный смешок его сокрушителен. – Компания усекла, что в нее втирается сексот. – Расползшиеся губы Корзухина напоминают очаровательную улыбку сатаны. Он вершит анализ и от своих открытий получает дьявольское наслаждение. Это уже знак таланта. – Возмутитель спокойствия в художественном фонде кто? Ну? Пелехатый. С ним не совладаешь. Опрокидывает стаканчик-другой и седлает своего конька. А взрывной эрудицией он богат – читал, слышал. Если его не будет на вечере, можно отдохнуть, ужраться и – без последствий. Проясняется?
Много усилий приходится прикладывать, чтобы не кивать согласно головой, до того проницательный алкаш. Лучший ответ – ни да, ни нет.