– По полтора червонца на душу.
Он резко, слишком резко для пятидесяти лет и его радикулита, садится.
– Ты с ума сошел! И ты позволяешь себе такое?
– Если вы позволите?..
– Стоп! На что намекаешь? Не собираешься ли ты угощать на одолженные тугрики?
– Лучше не идти?
– Нет, нет. Ты иди, ты же молодой. Славные евреечки.
Однако коллега отворачивается к стенке, не желая участвовать в эдаком неразумном расточительстве.
Четверть седьмого пополудни. Жду, прячусь за рекламными щитами, за витражами фойе, неудобно перед своими.
Женя идет одна. Платье – накидка из вишневого шелка. Она старше двадцати лет, величава и недоступна. От этого я внутренне отстраняюсь, чуждаюсь ее. Встречный ветерок приподнимает крылатку, показывает обтянутые таким же шелком груди. Они большие, и мне хочется, чтобы это мне не нравилось, раздосадовало меня. Ну ее к лешему!
Она не ищет меня взглядом, она идет прямо на щит, у которого я пригорюнился, непоколебимо уверенная, что ее ждут со вчерашнего дня.
– Добрый вечер! – произносит она, вздохнув, словно после стометровки, и едва заметно закатив глаза.
– Вы так спешили...
– Я спешила извиниться. Циля не может сегодня. У нее завтра экзамен.
Я хочу выразить полное удовлетворение стечением подобных обстоятельств, но такт требует своего:
– Жаль. Никого так не жаль, как студентов в июне! Она где учится?
– На экономическом. Третий курс.
– А вы свободный человек? – решаюсь спросить напрямик.
Сияние глаз притупляется, левый глаз заметно прищуривается, что-то прячет.
– Мы однокашницы. Только я... мне нужно было досрочно сдать.
Мы протискиваемся ко входу. Она подает пригласительный. Контролер, даже не глядя на тисненый картон, вежливо кланяется мне с эдаким пониманием сути. Мы проходим, как в собственный дом.
Мы весь вечер молчим, она в плену у искусства, а я у нее в плену.
Провожаю домой; нам хорошо. После говорливого проспекта, в полутьме, упрятавшей все городские изъяны, пошли каменные переулки, голые, пахнущие заночевавшим здесь солнцем, но без единого деревца.
Женя вдруг останавливается.
– Нам лучше расстаться здесь.
– Вы уже дома?
– Почти. Улица Сельробовская.
Молчу, мне кажется, что я испортил вечер, во всяком случае, отдалил девушку, не в том жанре держал себя.
– Вы что умолкли? – тормошит она меня.
– Думаю... Не познакомить ли вас с моими “оленями”.
– Не врублюсь. Вы привезли с собой животных?
– Это молодые артисты. Модники, стройные, с хорошими лицами. Стремительные и благородные, как олени.
– Приманка?
 Звучит тихий смешок, и я вижу перед собой взрослого ребенка, с лица которого постепенно сходит сияние, оно гаснет, нежная кожа стынет. Холодею и я.
– Пусть это называется и так, только приходите.