– Прости.
Продолжать расспросы не имеет смысла, органы не интересуются ворами или там несунами, так же как не интересуются аморалкой, паразитизмом службистов, пьянками на рабочем месте и прочее и прочее. Черт знает, как тогда спасать Отечество!
Дверь толкают плечом, появляется ветвистый фикус, из-за него сипящий незнакомый басок:
– Галочка, прими от коллектива. Ты мечтала.
– Не я же именинница.
– А кто? Тот неугомонный? Вечно путаю. Однако прими.
Вошел круглый подстарок с короткой сединой на черепе, игриво, как принято среди богемы, сделал ножкой, подал мне ладонь:
– Дакеев. Можно просто: Ипполит Харитонович.
– Николай Андреевич.
Сказал и осекся, не лучше ли пребывать инкогнито? Хотя бы по имени-отчеству не знали. Двусмысленное положение, однако: то ли дружески распахивать себя, то ли держать ухо востро и исподтишка мотать на ус? При моей привычке заниматься несколькими делами разом я все же не приноровился ласкать человека и сосать из него кровь одновременно. Утешаю себя: со временем освоюсь.
Картошка уже кипит на настоящем огне, под бульканье в кастрюле и потрескивание на сковородке слышны толчки в приотворенную входную дверь: сталкиваясь, входят еще двое, мужчина и женщина, мохнатые, модные, до того омоложенные, что можно спутать пол.
– За что люблю Галину Ильиничну! – намекает с двери кавалер. – Она, болезная, еще на пороге вливает в гостя рюмашку и вручает бутерброд. Потом ожидать легче.
Не называя себя, пришелец пожимает пальцы моей правой, потом левой руки, хлопает по плечу, как старинного приятеля и сообщника:
– Здорово, корсар!
И опрокидывает стаканчик белой, приобнимает спутницу – супругу или не супругу, хиляет в большую комнату. У меня в кулаке початая рюмка, жестом пирата, раз уж обозван корсаром, выплескиваю ее в горло.
– Не Пелехатый ли? – опрометчиво справляюсь у хозяйки.
– Тот трибун на междусобойчики ходит без сопровождающих.
Мешают наполняться до вдохновения.
Хорошо бы узнать имя вошедшего, но не станешь ведь выдавливать у хозяйки.
К урочному часу гости валят косяками, в одежде подчеркнуто бессистемный стиль, куртки из тонкой разноцветной ткани, джинсы на мужчинах и женщинах, прически до плеч: не знал бы, что художники, догадался бы: пальцы-то пропитаны краской с младенчества. Хватит ли на всех места и пищи? И стоило затевать праздник, чтобы понести непомерные расходы? Богема, образ жизни. В подарок несут цветы и напитки в затейливых упаковках. Цветы увянут в два-три дня, спиртное вылакают в два-три часа. Впрочем, для меня сложности не в этом... Влетает выбритый, припорошенный пудрой, переполненный лучшими надеждами хозяин, близкие приятели бросаются таскать его за уши, дамы беспардонно чмокают, выспренно желают всего. Творится нечто похожее на наши, актерские, соборные возлияния. Протискиваюсь к виновнику.
– Леша, я случайно узнал... Вернее, Лида занята, велела мне непременно поздравить. Круглая все-таки дата!
Лобызаемся, трудно понять, сознает ли Осовский, кого хлопает по спине, с кем “челомкается”, как он, издавна пишущий запорожцев да чумаков, любит выражаться. Среднего роста, накачанный и подвижный, он сверкает своими карими или серыми – при вздрагивающих бликах с потолка не разглядеть – и все норовит отвести в сторону то одного, то другого из надежных казаков, шепнуть им что-то на ушко и хохотнуть для отвода глаз.