правительственной наградой. Знаете рубрику в газетах “Награда нашла героя”?
Я с долей подобострастия улыбаюсь, а сам думаю: неподражаемо звучат слова старика, когда он выспренно говорит о себе, наверное, впадает в детство. Ему бы сидеть в доме невестки в закутке и, сняв вставные челюсти, проминать деснами, что подадут. А тут он бодрится, порхает; застарелый прием показывать свою дееспособность и молодечество в рамках обжитого кабинета. Выпусти такого за пределы – не даст себе рады в заурядной очереди, расшибется о первый же трамвай. А тут – король, вершит! И утешение получает в виде побрякушек на лацкан. Заливается кенарем:
–...Тридцать пять лет минуло, вознамерился уйти на пенсию, так вот через тридцать пять лет правительство оценило мой скромный подвиг. В Западной Украине, в борьбе с бандеровцами.
Скромный подвиг? Какое правительство? – шебуршит мятежник внутри меня. – Правительство уже трижды менялось. Старое про тебя забыло на том свете, иначе бы призвало к себе на службу, а новое никогда не узнает. Подвернулась какая-то кампания – по разнарядке пришла горсть цветного металла. Перепроизвели...
–...Ранение получил тогда, а награду теперь!
Переваливаясь, натыкаясь на давно знакомые углы, оживленный коротышка выкатывается из-за стола, вместо приветствия требует от вошедших поздравлений, собственно, сам себе говорит добрые слова и напутствия, по собственному побуждению хватает мою руку, трясет, придерживаясь за нее, чтобы не упасть. Последняя моя мысль глупа и несправедлива, но я так понимаю, так воспринимаю и перевариваю, а это моя жизнь, о ней я и говорю.
– Благодарю. Благодарю! – щебечет старец, похохатывая. – Какая жизнь начинается! Расцвет! Нам бы еще два мирных года.
Почему два? А дальше пускай воюют? Что-то старику надо успеть за эти два года: продержать ногу в стремени, а руку в кассе учреждения?
– Только два мирных года, без войн, без происков врага. Какой достаток придет!
Я вижу сквозь его окно строительство еще одного просторного здания серого цвета: расширяются органы, добреют. И слышу элегическое продолжение:
– Жаль, пойду на пенсию. А вы счастливчики, молодые.
Говорить с подобным пиететом о сегодняшней жизни, когда очереди даже за пищей для Антоши разрастаются, молоко разбавляют и на ферме, и в магазине, когда какие-то полузасекреченные товарищи могут ни за понюшку табаку сфаловать среднестатистического гражданина и водить под уздцы по кабинетам и чинам, где каждое пророненное слово чревато всякими неприятностями, а мирный гражданин вышколен так, что только подыгрывает: то ведет солидную беседу, то вдруг растрогается со старым недоумком и, как выражалась все та же Антошина бабушка, без мыла в зад лезет. Выкрикивать о грядущем изобилии в то время, когда даже наша угодливая, всеврущая газета, которая подтасовывает по долгу и призванию и то, о чем велят, и то, о чем не просят, наша залгавшаяся пресса может, как бы об отдельных недостатках, сообщить о диком запустении деревни, о повальном блате и взяточничестве города, о моральном падении почти всех служащих и половины трудящихся!.. Я тихо киплю под плотной крышкой. Внешне держусь, только краснею, но это можно отнести на счет необычности церемонии. Громко, заглушая внутренний монолог, расшаркиваюсь:
– Рад, весьма рад познакомиться, – и с некоторым опозданием: – Искренне поздравляю вас с заслуженной наградой!
Потом пишу под диктовку заявление-обязательство: “Прошу принять... Обязуюсь не разглашать...” Все с той же болезненной поспешностью, навалом, только бы кончился поскорее этот “текущий момент”, хотя бы сегодняшний, утекла эта злая минута, чтобы перевести дух, осознать, за какие грехи и во имя каких перспектив трут носом об лавку и призывают разделить ликование.