говорунов, выуживать из них крупицы информации и, нанизывая их одну на другую, сопоставлять с россказнями всех предыдущих посетителей его “кулуаров”. Когда я услышал “коллеги в кулуарах”, я оценил находчивость начинающего оперативщика. Далеко шагнет на своем поприще молодой человек! Но чтобы уверенно подниматься, ему нужны ступеньки, одна из них – я, Николай Вилава, – крепкий орешек и не завалящий клиент. Меня раскусит – “пятерка” по труду и шажок наверх. Мелкая натура, та самая, которая минуту назад жаждала хлестко возразить, тут передумала и соглашалась подставить спину, пускай товарищ ступит единожды и отпустит с миром. От такого противоречия стало жарко, на лице, разумеется, появилось голодное выражение. Знаю без зеркала, насмотрелся в жуткие минуты жизни. И смиренность моя, и податливость проистекают от множества жутких минут в моей жизни. Добрая мера парализующего, енотового ужаса наваливается на плечи от сознания собственного бесправия. Сколько раз убеждался, что судьбой моей распоряжаюсь не я, мной помыкают какие-то силы, и способы управления хранят в тайне. Никогда не знаешь, кто дернет за ниточку и куда поведет...
Визит входит в должную колею. Адам не спеша готовит вопрос, наконец, доверительно понижает голос:
– Однажды вы не переехали в столицу.
Почему? Телепат. Ясновидящий!
– Я? Ах, да! – тяну время, сообразил, что сознаться не опасно, потом переадресовываю вопрос:
– Не лучше ли об этом справиться у моих руководителей?
– Они не знают.
– Знают. Кто же не пустил меня?
– Что значит, не пустил? Вы что, их собственность? – Неподдельное возмущение. – Вы не их дитя малолетнее и не рядовой их батальона. Следовало настоять. В конце концов, поехали бы сами и поступили работать туда, куда хотелось. Вас же приглашали.
Если бы не искренность, если бы не искренность и сочувствие, я подумал бы, что Адам издевается, таким хитрым образом напоминая, что человек предполагает, а власть располагает, а если жестче, то: верши свои дела, да не забывай про удила!
– К приглашению у нас еще столько приложений! Не соглашалось начальство на перевод – и приглашению грош цена. А когда я позвонил в столицу, мне намекнули, что меня обогнало телефонное право. Я был представлен ни больше ни меньше диссидентом.
Адам вздыхает и качает головой:
– Вот видите...
Сокрушенно шевелит своей красивой, без изъянов, головой, обескураживает, вызывает на откровенность, можно утратить бдительность. Надо собраться. Ропщу:
– Что я должен видеть?
Мягкий взгляд с надеждой успокоить:
– Опрометчивая оценка факта, неосторожная реплика – и какой-нибудь доброжелатель делает неблагоприятный вывод. – Рука отечно поднимается, отворачивает полу пиджака, щупает в кармане, ни с чем возвращается. – Не курим.
Догадываюсь, что не курит мой собеседник только сегодня, чтобы не искушать меня и подпитывать волю затравленного. Учат этому в спецшколах или не перевелись еще столь обходительные люди?
– Не было у меня слишком необдуманных оценок. По роду работы я бываю с выездными спектаклями в глубинке, наблюдаю запустение в селах, встречаю толпы немощных дедушек да бабушек, отчаиваюсь, сопоставляя то, что вижу, с тем, что играю на сцене и читаю в нынешних книжках, делюсь с коллегами...
– И комментируете. – Это слово прозвучало холодно, отчужденно. Следующее с досадой: – Критикански.
Я должен очнуться, вспомнить, где я и кто передо мной.