У нас не бегают по волнам, не проходят сквозь стены, не рождаются двойниками. Но в Очакове!
   Полдень, бездыханный зной, опустевший пляж. Подпаленный аргамак пытается пить из моря, потом скачет вдоль пролива, узловатыми бабками взбивает пену.
   Еркин – стойкий, он последним сбежит от солнца. Над головой сыпучая скала, где-то на ней – сакля ссыльного осетина; тепловая одурь материализует его стихи: «Я смерти не боюсь. Холодный мрак могилы давно меня манит безвестностью своей…». Это его-то, Еркина, в тридцать три года, в день рождения, манит холодный мрак? Разве что погребок и пиво…
 - Снимите меня! – слетает с выступа над головой.
  Там каким-то чудом прилепилась старая маслина. На ней непостижимо оказалась живописная девушка лет шестнадцати: вихрастые русые волосы, удивительное телосложение и легкий загар. Вспугнута, напряжена, прекрасна. Только покойник не бросится, чтобы обхватить тоненькую талию и пронести в руках в безопасное место. Ба! Да она голенькая. Или в бикини, но странного, телесного цвета. Сила влечения такова, что пугает, бесит, принуждает огрызнуться:
- Сама взобралась, сама и  слезешь!
  Рыцарь подхватывает коврик и сворачивает на тропинку домой.
  После подвальчика у рынка, кружки кегового и крошки просоленного филе возвращается душевное равновесие. С тем и вступает Егор Еркин в свой десятинный палисадник и вскидывает голову на свой второй этаж. Эврика! Сквозь редкие побеги орешника и решетку балкона – та же русая и гибкая фея, что висела на кряжистой маслине. Грудки салазками, узкий и впалый животик, две ноги – в одну, русалочий хвост. Только внакидку мини-халатик, расписанный турецким огурцом. Видение, что ли? За привидением появляется Майя и сразу проясняет суть:
- Племянница вспомнила тетю. По случаю выпускного подарила себе далекий побег от северного к южному морю!
- От северного моря – это из Очакова? (Попытка съязвить).
- Из Измаила! – звонким хохотом отозвалась девушка-двойник.