вообще состоит из одних снадобий. Нет такого традиционного и нетрадиционного знахаря, чтобы ты не платила ему дань. Да все крайности, неизбежности. Что назовут шулера от фармацевтии по радио, то ты пропускаешь через себя. И как выдерживает твой субтильный организм! Я молчу. Бог с ними, с тратами вне бюджета. Но у меня роковой недостаток. Я не терплю болезней, лекарств и лекарей. Ни одного медицинского термина не запомню. Не верю в столь дикое засилие хворей. Это бизнес, спорт, дурь! Намекал тебе не раз. Но тут не прорубишься и с топором… (Озирается, не видит Полины, отворачивается, садится.) Статистика, эпидемии, пандемии, профилактики, прививки – все надо внести в мои слабые уши. Говорю же, если по Писанию: в суть всякой вещи глубже вникнешь, коли правдиво наречешь ее. Не хочу вникать. (Смущается, откашливается. Робко выходит Полина. КУТЕПА спрашивает не оборачиваясь.) Где ты была?
ПОЛИНА (с легким дыханием, со смешком). Во дворе. Мусор выносила. Ну и вечерок ожидается, из сказки! А ты что-то говорил?
КУТЕПА (виновато). Так, про себя. Хорошо, говорю, две пенсии – в один котел. Твои сто тридцать семь гривень, сорок шесть копеек, мои сто сорок одна гривня девяносто копеек, да еще поднесешь что-то, сошьешь кому-то, подежуришь, сочинишь дипломную – вот и по силам экономить. А есть одинокие, представляешь – на одну пенсию?!
ПОЛИНА. Если пенсия – шестьсот гривень, а то и тысяча!
КУТЕПА. Тысяча? Врут. Тысяча! Я бы половину уступал на твое хобби. И энергетиков-жэковцев не обходил бы в тенечке. (Одет странным франтом. Смотрится в зеркало.) Я прикидываюсь ради душевного спокойствия… Я знаю таких, что и тысячи получили, и на пенсию ушли до пятидесяти лет. И это не те, кто пахал, учил, лечил, развлекал. Это те, кто пугал… (Вдруг.) При тебе кто-нибудь выступал против идеи?..
ПОЛИНА. Против которой идеи?
КУТЕПА. Не осталось ни одной идеи, против которой не выступали бы…
(Пауза.)
ПОЛИНА. Коля… Я знаю, куда ты ходишь…
КУТЕПА (замороженно). Ерунда.
ПОЛИНА. Теперь, может быть, ерунда. Но когда-то переворачивало жизнь. (Пауза. Освещенный мир сужается.) Ты пришел ко мне двадцать первым. И знал, что ты – двадцать первый. Но когда-то не было ни одного. Был биофак, второй курс. Мини-юбки, шиньоны, косноязычные оракулы и – запреты, запреты… Позорная привычка помалкивать… И молодая жажда выпрямиться. В лаборатории настороженно шепчет транзистор: сбежали два опасных больных. Ведут себя неадекватно. Приметы. Повеление выследить, донести. Чуть ли не рога дорисованы беглецам. Поклонник мой, Владик, притерся, пригорюнился. Говорит: «Ты знаешь одного из опасных. Это Лева-гений». Этого я приметила давно. И удивлялась, когда он вдруг исчез из института. Тощий, бессловесный, бледный, мудрый аспирант. Не Дарвин, не Линней – выше, ближе к Творцу. Профессора перед ним немели. «Знаешь, откуда бежали два аспиранта? Из психушки. Диссиденты». За столиком, в читалке, Владик предложил чудную прогулку – в лес, на хутор. Темной тропкой привел к хатке деда-бабы моей сокурсницы Лены. Там были Лева и Гера. Не узнать. Щеки – как у Карлсона, груди и ягодицы отвисли, дышат астматично – гормоны в психушке задолбали… От светлой мысли и немой отваги не осталось и следа. «Ребят надо спасать», – сказал Владик. Пришел незнакомец с лицом пророка, потом брючная женщина, у которой что ни слово – правда. Мы с Леной были тронуты. Согласились. Ночами возили диетическую еду, веселили ребят, целовали. Потом оставлялись на ночь. Лева стал моим парнем. Он был человеком для людей. Мне ничего не жалко было для него… А чтобы не замечали моих побегов на хутор, в городе на людях я танцевала с доцентом. Молодой ученый был хваток, если уж даешь повод – не
|
