И то же одиночество, детское, пожалуй, самое тяжелое. Когда же бабушка заболела, приходилось четырехлетнюю, потом пятилетнюю девчушку брать с собой. В санатории по вечерам оставлять с чужими, менее удачливыми в любви тетями. Случалось, дитя каким-то чудом к полуночи приходило в ресторан, и визит этот был весьма предосудителен: дочь мешала маме трудиться для ее же блага. После улыбок, нежных слов на публике, угощений с барского стола девочку отправляли в корпус, наказывали и препоручали другой, более надежной старухе. И покидали. Жаль дочь. И мать жаль.
Ради Кириного будущего мать внутренне соглашалась на один из выгодных вариантов замужества. В двух-трех случаях, уже в последний момент, останавливалась: хотелось чего-нибудь и для себя. Чтобы жених выглядел интеллигентно, чтобы приятно было показаться с ним на людях. Уж что касается постели, Бог с ним, дежурная любовь до того притупила желания, что вряд ли кому из сильных мира сего удастся их пробудить. Выпадали претенденты с достатком, однако с изъянами. Носки слышны за версту, жировые валики непомерны, сопение одолевает не только в ночи, лысина... Запросы Надежды Леонидовны вступали в противоречие с ее возможностями, мешали ее счастью. Приходил по всем внешним меркам пригожий претендент, начинались переговоры. Тут обнаруживалась такая бездна тупости, не перепрыгнешь даже в два прыжка. На языке только доходы от халтур да леваков, выпитые цистерны спиртного, блатовые дружки. И ни намека на Скрябина и Костенко, на шелковые песни Карпат и рейсы на Адриатику, про которые молодая женщина наслушалась на пляжах от бывалых капитанов, от интеллектуалов, двумя поколениями старше нее. Не соединимы в жизни богатства души и тела. Надежда Леонидовна отвергала и ждала, вернее, искала. Случались мужчины мечты. Увы! Были заняты, либо предпочитали спутниц повыше ростом да с достатком. Чаще всего имели жен, протоптавших дорожку в парткомы и суды... Женщина нервничала, теряла веру в собственные возможности. Казалось, время ускользает, уносит молодость.
Мама сражалась на житейском поле брани, а дочка росла особняком. То сытно было, то голодно, то модно, то сиротски, а – одна.
После недолгих колебаний я постучался в квартирку Надежды Леонидовны. Слева раскидной диван, справа – вдруг! – пианино. На старинном, огромном и низком, окне – засилие цветов, света Божьего не видно. Присмотренные, подвязанные и подкормленные. Для одного горшком служил трухлявый пень с выдолбленным гнездом на месте сучьев, из недр пня вырывались сочные побеги с соцветиями наверху. Два прочных стебля выходили из камня-ракушечника, набитого свежим грунтом и разомлевшего в теплой сырости. Декорации! Придумки бедной, но талантливой натуры. Половицы покрыты древними, полинявшими, но широкими, от стенки до стенки, дорожками, явно знавшими проказы годовалого ребенка, однако отмытые и подштопанные.