позвоночник, белокурая с длинными волосами и голубыми глазами девчоночка была чемпионкой и школы, и города, и области, и среди девушек и среди взрослых.
– Мы подадим заявление в загс, – стоя посреди двора телестудии, держа Зою за руку, спокойно, опять же по-стариковски, сказал Антон, как только получил аттестат зрелости.
– А что дальше? – сразу нашелся я.
– Годик поработаем, потом поедем в Киев изучать испанский и итальянский.
– Английский надоел?
– Английский мы знаем.
Я был взбешен. Выразилось бешенство полуистерическим хохотом. Стоял среди двора, за спиной парадная дверь из дуба, впереди фонтаны для охлаждения отработанной в аппаратуре воды, смотрел на этих рослых, побледневших после экзаменов и непомерной любви подростков и смеялся.
– Жить-то где будете?
– Ты же нас не выставишь из моей комнаты. Всего год.
– Вы уверены, что через год вас где-то ждут?
– Стараемся, чтобы через год на нас был спрос. А сейчас меня берут шофером в пригородную военную часть, в стройбат. Зоя пойдет лаборанткой.
– Нашли уже? Но что скажет мама?
– Сделай так, чтобы мама ничего не сказала.
– Ты же хорошенько осведомлен о наших с ней отношениях.
– Не олигофрен. Думаю, ваши отношения помогут тебе повлиять на маму.
– Поясни.
– Вы так далеко зашли, что устраивать междусобойчики вам надоело.
– Вам нет восемнадцати. Зою распишут, а тебя нет.
– Мир не без участливых.
Тогда я не мог предположить, что этот человек закончит одновременно дневной иняз и вечерний экономический факультет, овладеет пятью языками, родит двух детей и год спустя после института сбежит за границу вместе с семьей. Но вот живет там десять лет.
Со стороны все выглядело просто. Год спустя после женитьбы Зоя поступила в университет на математический, Антон на испанский, жили в Киеве на квартирах, потом в общежитии для иностранных студентов. На третьем курсе он выиграл какой-то конкурс и поехал переводчиком на чемпионат мира по футболу. Год спустя выиграл другой конкурс и поехал в круиз. Потом еще возил туристов, наших миллионеров, воров и алкашей. Просыпался в шесть, растаскивал хозяев жизни по номерам к двум ночи, сознательно шел на унижения, только бы попасть в картотеку Министерства иностранных дел и вырваться на длительный срок за пределы обожаемой родины. Не пил, не поддавался искушениям, не брал денег и блоки сигарет от благодарных иностранцев, которым ой как нравился неожиданный в русском шарм и профессионализм. И остроумие, и пословицы к месту на том языке страны, в какой находился этот элегантный переводчик. Его трогали за плечи, спрашивали:
– Ты правда – русский?
– Пообщаемся на русском?
– Нет. Впечатление, что боссы не эти алкаши, которых ты сопровождаешь, а ты. Жил в Европе?
– У меня еще все впереди. – Отвечал обтекаемо, но правду.
Я втайне гордился сыном. Мнe казалось и кажется сегодня, что ни манер, ни трудолюбия и терпения он не перенял у родителей, воспитал в себе сам. В заслугу себе могу только сказать: с детства он слышал от меня:
– Сынок, старайся ни в чем не походить на отца. Я недоучка, плохо воспитан, не реализовал ни одного из своих замыслов. А уж уступок худшему, неблаговидных компромиссов, мелких моральных злодеяний на моем счету больше, чем отпущено порядочному человеку.