благами.
Кто из нас сказал это, не знаю. Собиралась я, но, кажется, произнес Николай Андреевич. Чистый аромат с грядки прогоняет дух морга.
Открываем дверцы машины, зажигаются две лампочки. Беру из рук Опочина справку, вчитываюсь, бросаю обратно, кто схватит: он или Мигалов. Хочу вернуться к лекарю. Юрий Гурьвич вдруг включает мотор. Я падаю на сиденье и ворчу:
– Бардак, так уж через край!
– Что там? – вяло интересуется Игорь Корнеевич, усаживаясь.
– Вместо «двадцатилетняя» отпечатано «сорокалетняя».
– Возвращаться, что ли? – досадно вздыхает Опочин.
– Кто это будет читать! – огрызается Мигалов.
– Ладно, едем, – поколебавшись, командую я.
Фонарь со столба заглянул в лицо Юрия Гурьевича. Я тоже. Прочла в примятой физиономии много. И спасибо, молодец, девка! И не много ли на себя берете, сударыня? И кое-что еще. Фонарь уплывает за спину, чтение прерывается.

15
ОПОЧИН

Из большого коллектива не избрали на его же должность одного Опочина. Серый дом не решался выжить инакомыслящего, а простые люди собрались и выразили недоверие. Времена все-таки меняются. У горожан твердое убеждение: если ты директор или главный специалист, ты непременно воруешь, сотрудничаешь с секретными органами, блядуешь. Я один на перекрестке. Не знаю, что я могу еще, кроме манипулировать микшерами да строить кадр. Не знаю, в какую дверь стучать в поисках работы. Выяснилось, что я, всесильный дог в стенах телестудии, в пространстве города – слепой кутенок. Идти за помощью туда, куда шли все мелкие начальники, в серый дом обкома партии, в управление культуры, я не мог. Я никогда не признавал за ними права не только руководить мною, но даже существовать в нормальном обществе. Я прятался по замусоренным скверикам, экономил на кинотеатрах, обедах, а деньги таяли. По-летнему холодно в мае, гнездятся в лугах журавли. А я без руля уплываю туда, где живут корабли. На гребне волны в океане, на донышке утлой ладьи со мною немое стенанье, нелепые мысли мои... Такое сочинение, и грустное, и нескладное, еле теплилось в душе. Умолчавшись за день, я вечерами не разговаривал с женой. Боялся упреков, требований. Ночью не спалось. Пойти в постель Надежды, убаюкаться. Прогонит, слишком дорожит оздоровительным сном с одиннадцати до восьми. Даже предупреждает походя и в довольно циничной форме:
«Слава Богу, притупляешься, хоть дашь выспаться». Обидеться, закатить хотя бы из-под одеяла уютный скандальчик – я был не способен. Не накапливалось энергии. Я чувствовал себя кругом виноватым, неполноценным. Плохой кормилец, никакой собеседник, бомж, что ли. Мне ли домогаться обожания и восторгов женщины?
Бог не без милости, казак не без доли. Когда в кармане не оставалось и крупицы для выдачи аванса жене, когда все чаще приходили мысли о побеге, порог переступили волхвы.
Они мало походили на библейских, мои малознакомые коллеги из Союза писателей. Придворный обкомовский поэт при гитаре Витольд Порошин, весь джинсовый, с милой проседью в юношеской бородке, с шныряющими глазами и руками. Старый юморист и газетчик Секач. С ними рослый еврей, с благообразной лысиной и раввинской черной бородой, размеренный, мурлыкающий, выжидающий, как кот у норки, который знает, что рано или поздно, а мышонок выглянет именно к нему.