Подозрение, что нас напряженно ожидали, не отходя от глазка двери, отпадает. Вступаем в квартиру. Крохотный коридорчик, справа – ванная, дальше – кухня. Прямо – дверь в продолговатую комнату, явно обставленную девушкой: плакаты Кузьмина с гитарой, двуликая Лайма Вайкуле, пушистый Чебурашка, письменный стол со стаканчиками, переполненными фломастерами, вязальными спицами, жесткий диван, явно перегруженный шкаф. Налево из коридора – дверь в две комнаты старших. Туда и проследовали за хозяином. Уселись вокруг журнального столика, разом вздохнули с облегчением.
– Кофе? Чаю? – справляется Опочин с невразумительным жестом за спину и вверх.
– Не беспокойтесь, – вяло мычит Мигалов.
– Что за беспокойство! – частит хозяин срывающимся голосом, достает из приоткрытого серванта кофейник, перехватывает мой уставившийся взгляд и тоже потупляется. Словно прилипает глазами к моему лицу.
Я его узнаю. Неужели и он находит меня знакомой?
– У меня что-нибудь не в порядке? – Я с долей кокетства смахиваю с лица нечто несуществующее.
– Не то, не то, – торопливое возражение.
– Мы не познакомились. Игоря Корнеевича мне представили. А вы из его отдела?
– Более чем, – нахожу нужным пошутить, чтобы хоть немного унять волнение хозяина. – Я супруга Игоря Корнеевича.
Другой бы поинтересовался: а вы, супруга, какими кривыми судьбами оказались при следствии? Этот все превратности принимает как должное. В наше время и не такое встретишь.
– Инга Эрнестовна.
– Приятно познакомиться.
Опочин походя отодвигает тонкую штору – открывается вид крохотного кабинетика, – придерживает легкий материал, чтобы подольше постоял перед нашими глазами интерьер скромного обиталища режиссера. Мне кажется, что он стремится показать нам как можно больше, дает возможность, так сказать, визуально запечатлеть обстановку, в которой придется разбираться следствию. Справа окно и вход в лоджию, прямо и слева стены увешаны книжными полками, по корешкам можно узнать множество пьес, сброшюрованных в книги и в папках. Не трудно догадаться, многие из них детективного характера: режиссеру в течение эдак, на глазок, четверти века пришлось поставить их на подмостках театра и на телевидении с дюжину, а прочесть в пять раз больше. Даже если он не любитель столь популярного жанра, типичные ситуации и следственные ходы запечатлелись невольно.
Под ногами у меня коричневый с изморозью палас, утыканный фактурными елочками, верхушками к окну. Настольная лампа с треснувшим абажуром грубого синего стекла.
– Посмотрите на эту фотографию.
Следую за Опочиным в коридор. При входе из прихожей в девичью комнату останавливаюсь перед большой, забранной в тонкую самодельную раму из старого дерева, фотографией. Поверх моей головы смотрит девушка лет восемнадцати со схваченной резинкой и фонтанчиком брошенной вверх прядью волос, темных, с вороненым отливом. Брови тугие, ровные, нос выразительный, римской лепки, губы капризно сжаты, глаза вспугнутые, вспышка магния явно застала их врасплох. На шее слева каплей чернеет родимое пятнышко. На теле тонкий черный купальник до того натянут, что упрямые грудки просвечиваются. Талия заужена, крепкие бедра напряжены. Руки брошены вверх и назад. За спиной зеркало и станок для занятия балетом. Отражение дорисовывает совершенное сложение и призывную свежесть девичьего тела.
– Вам не кажется, что вы смотритесь в зеркало?
Несколько секунд не без надежды всматриваюсь в лицо на снимке..