готовом. Сорочки, отутюженные мною, завтраки, ужины – тоже на мне, квартира, поддержка отношений с приятелями – по моему расписанию и общими стараниями. На службу Игорь Корнеевич ходит нехотя, отсиживает, изводя служебное время на мелочи томления. Изредка выполняет в течение недели то, что иному специалисту мало на день. Оставь его в чужом городе без опеки, не сообразит, куда ткнуться, чтобы не умереть с голоду, а уж завшивеет в три дня. Свеж и красив он, видимо, потому, что не растрачен.
– Вези, – пять минут спустя командую через плечо.
– С бензином туго. Тут два квартала, на квартиру к пострадавшему.
– Предупредил бы, не поднялась бы с дивана.
– Ну, раз уж поднялась.
На улице светло, тени густые, и прохожие тянутся к ним. Я еще не чувствую, но догадываюсь: припекает.
– Ты бы ввел в курс дела. Хотя бы в двух словах.
– Забил тревогу некий Юрий Гурьевич Опочин. Исчезла приемная дочь. Падчерица, по-русски, что ли.
Имя показалось мне знакомым, что-то из подсознания.
– Он кто?
– Середняк. Пару лет назад встречал его на телевидении, возглавлял режиссерскую группу. Забытый драматург. Поэт...
Я кокетливо загибаю пальчики:
– Зарплата на половину продуктовой корзинки. К сорока годам полная утрата идеалов, грешен прелюбодеянием...
– И повторным браком, – вставляет сыщик.
– Тем более, – совсем оживаю я. – Внешняя требовательность и солидность в манерах никак не согласуются с одиночеством и податливостью души.
– Погоди, не успеваю записывать, – разумеется, не вынимая вечного пера и записной книжки, на ходу язвит Мигалов.
Меня не проведешь. Щуря свои загадочные глаза и отворачиваясь, он тщательно запоминает мои предположения – отправную точку для его суждений о человеке.
– Так падчерица исчезла или убита? – уточняю со всей строгостью.
– Найдена в перелеске. Со следами насильственной смерти. Сейчас в морге. Мать в отъезде. Мы к отчиму.
В течение этого разговора мы не успеваем добраться по адресу.
Спустя еще семь минут (я чувствую, что включилась и фиксирую все, даже время в пути), семь минут спустя мы входим в зеленый, довольно запущенный дворик, окруженный четырьмя коробками девятиэтажек, минуем шеренгу гаражей у глухой стены кирпичного строения и поднимаемся в первый подъезд белого панельного дома. Звоним на третьем этаже.
Дверь открывается моментально, хотя хозяину следовало бы вначале услышать звонок, потом отворить дверь в предбанник и лишь после этого появляться на лестничной клетке. Перед нами стоит высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти трех, если его наружность не обманчива. Дымчатая, едва заметная седина, глубоко сидящие, но большие глаза, серые, рот напряжен, подбородок с впадиной. Легкий, скорее всего нагольный, чесучовый пиджак из кинофильмов тридцатых годов и зауженные брюки. Одежда на хозяине сидит ладно, специально сшита, понятно, чесуча – его стиль. Мне стоит усилий скрыть, что лицо его мне знакомо давно. Десятки раз рассматривала его на обложке малюсенькой книжки стихов. И запомнила. И лицо, и многие строки его. Голос слышу впервые:
– Прошу... Супруга у тещи, под Кривым Рогом. Я звонил. Собственно, телефона там нет. Заказывал, не вызывают. – Говорит заученно, затравленно, совсем плохо по сравнению с его же письменной речью.
– Сижу под дверью, у телефона...