Николаев не только город невест, но и средоточие всяческих фантасмагорий.
…Породистая дама, в пышном шиньоне и просторном кимоно, командирским контральто говорила:
- Дочь забирает меня в Баварию. Нанимаю вас сторожить квартиру, пока посредники предложат достойную цену. Вы – писатель, надеюсь, воспитание не позволит вам украсть или насвинючить. Десять гривней в сутки вас устроит?
В моем положении устраивало даже бесплатное проживание. Издательства требовали рукописи только со спонсорскими деньгами, газеты печатали редко и не платили, а до пенсии ждать было еще три месяца.
Дом для избранных, в рощице, присмотрен, двери бронированные, мусорные ящики припрятаны; встретить человека – редкость. Не случайно под фронтоном отчаявшаяся душа кирпичом по кумароновой плитке начертала: «Дом большой, а поговорить не с кем».
Кастельянша где-то в подвале, что ли, гнала самогон. Приносила сырье и уносила продукцию ночью. Меня заприметила в первый приход. Пожаловалась, мол, сама дуреет от одного запаха спиртуозы и спросила: «Вы, как человек интеллигентный, не смогли бы раз в недельку дегустировать это пойло? Бутербродик я буду приносить вместе с пузырьком. Сто граммов вас устроит?».
Таким образом мое одиночество на время тушевалось.
Воровать и свинючить я не умел, а вот бес познания во мне проснулся сразу, как только десять гривней накормило, а пузырек придал уверенности. Я осматривал диковинную для меня четырехкомнатную обитель осмысленно, со всем моим житейским и творческим опытом. Поначалу поверхностно, то есть, едва притрагиваясь к тому, что было на виду, потом углубленно, кое-что приподнимая, читая тексты на картинах и разбросанных страничках, на фотографиях; ненароком дергая ящики, которые оказались незапертыми. Вообще, хоромы выглядели давно не убранными и брошенными впопыхах. Особенно зала эдак метров в сорок квадратных и спальня со скомканными покрывалами и смятыми думками. На пороге развернут пылесос.
Шли дни, вместимое пузырьков накапливалось во мне. Порой я воображал, что живу в виртуальном мире, специально ниспосланном мне как литературный материал. Ни звонков в дверь и по телефону, ни встреч в подъезде… Я – один.
Из прихожей в кухню дверь нараспашку, за нею роскошная мебель из закарпатского бука; налево – кабинет, там – компьютер, на стене кинжал, два телевизора, на полу две купюры по двадцати гривней. И любопытной работы, тонко кованый шкаф с незапертыми ящиками. Компьютер в нише.
Я – Робинзон в безлюдном мире. Обустраиваюсь. Нет, не ищу матрац и одеяло, изучаю окрестности. За печкой – бутылки из-под «Абсолюта» и «Белого аиста», пустые пачки и окурки «Кинга» и «Мальборо», едва прикрытые дорогим, но трепаным веником. За шторой, на подоконнике – мятые рецепты: седуксен, элениум, феназепам-мезапан, не разберешь, но догадаешься – поиски покоя через алкоголь, никотин и фармакологию.
С каждой новой находкой останавливаюсь, изучаю портреты хозяйки на столах, на стенах, в стопке. Молодая, постарше и – лет пятидесяти, всякий раз красивая, подготовленная к вспышке магния, зовущая. В сарафанах, кофтах, открытых и закрытых платьях, с буйными и заманчивыми прическами. На обоях, тисненных, со вкусом подобранных, рядом с портретами хозяйки, часто вырванные с мясом гвозди и слабая тень прямоугольника: явно здесь висела другая рамка. Скорее всего, мужчины, поскольку ни одного мужского образа в квартире не найти.