- Ты как хлопочи, а я запью это дело. Со мной такое не впервой, будь спок. Я вчера в тазу, с мылом.., - и говорит, говорит, логорея у девушки, что ли!
  Погремев утварью, вбегаю к столу и натыкаюсь на переполненную чарку коньяку, другая у губ Евы, которая деловито спрашивает:
- Ты как специалист – ничего?
- Справлялся, но вот сократили… А к чему вы?
- Да случаются такие асы, что не доносят.
- Вы про чарку?
- Я про то, что после…
  Колотун во мне поднимается от коленок к пояснице и выше. Эдак и впрямь не донесешь и выпивку – расплескивается. Девица продолжает:
- Прораб наш – человек тонкий в обхождении, даже мат не произносит. Понравился. Оказалось, у него все до того тонкое, что ущипнуть не за что.
  Я глотаю зелье залпом, чтобы взбодриться. Она с расстановкой выпивает, наполняет по новой. Принимаем, закусываем, сидим голые. Грудь у нее с картины, я начинаю расплываться. А она жует - говорит, ходит – говорит, обнимает – еще больше частит.
- Общага наша – наследство со времен войны, хошь в дверь, хошь в окно, так и ходим…
- Зарплата – медяки, выручает ваш брат – похотливые козлики.
  Понимай так: за нежный труд предъявят счет. А весь мой кредит ушел на «тайную вечерю». Я деликатно освобождаюсь от объятий, пока процесс не пошел.
  Нахожу тряпку, обнимаю кастрюлю с кипятком, несу в ванную, сознавая тщету стараний. Бог с ними, с тратами да с фактом выпивки, чего я постоянно избегаю, экономя гроши и здоровье. Бог со всеми терзаниями и стараниями – как бы повернуть к нулевому варианту: поужинали - и разошлись.
- В следующий раз этого клоповника не бери. Простую белую, а лучше французскую отборную – «самжене», чтоб ботвой пахла, - несется и несется от стола. Надо полагать, следующего раза не избежать. Сажусь на борт ванной и впадаю в апатию. Говорят, апатия – это отношение к половому сношению после сношения. У меня – до…
  Трезвонит телефон. Дергаю дверь не в ту сторону. Пока вырываюсь из санузла и прихожей, картина в комнате нарисовалась: с ножкой на стуле, с трубкой между матовой щечкой и точеным плечиком, с рюмкой в нафабренных пальчиках стоит гостья, нагло обнаженная до того, что кажется одетой и пугающе красивой. Стреляет в меня своими лучистыми и игриво вопрошает:
- Корсар, кликуха твоя как?
- Сенечкин…
  Ломаным движением тычет в меня трубкой. А из микрофона знакомый голосок, но я едва узнаю Руслана.
- Корсар, значит? – эдаким кабинетным, свысока, тоном изгаляется приятель: - Знаешь, почему я все-таки при деле, а ты – свободный художник?
- Доступней не можешь выражаться?
- Потому что я знаю психологию обывателя. Например, твою. Ты несомненно, закрылся на оба замка. Благородные страхи! А не ведаешь, что нижний, ржавенький и непослушный, можно открыть только снаружи. Гуд бай!
  В трубке звякнуло, пошли короткие гудки. Гудело у меня в голове и когда я ковырялся в замке, и когда сидел на корточках среди комнату в чем мать родила.
Рядом присела в таком же виде Уля. Спросила:
- Ты и тут ничегошеньки не можешь, Семечкин?
- Я – Сенечкин!
- Тем более. Давай выпьем, вздохнула она, поднимаясь, - И отпусти меня подобру-поздорову – с тобой не зачнешь.
  Видимо, девушка пошутила, но у меня заныло и оборвалось сердце: оказывается, здесь мог быть и вариант зачатия! Это ко всем моим лишениям!
  Я растоптан второй женщиной кряду, заточен в чужой квартире, впереди жесточайшая домашняя разборка. Колики в сердце не позволяют не только говорить – дышать.
 Пошатываясь, ударяясь о стены, бреду к телефону, вызываю Слизко.
Час сидим с Улей по углам. Я натягиваю брюки, она пьет и напевает.
 Не помню, как оказываюсь на лестничной клетке, впопыхах забыв проститься с непокрытой и хмельной дамой сердца, которая уже говорила и говорила в ухо Руслану Слизко, тоже забыв про меня.
 Утром нахал от культуры, преуспевающий при всех режимах и нравах,  Руслан Слизко звонит мне прямо домой:
- С тебя причитается. По твоей милости я всю ночь трудился, еще и кошелек выпотрошен…
  За спиной топает моя супруга, потому я этак балагуря и  смягчая его тон, заверяю:
 - Разумеется, разумеется, чем обязан, тем обязан. Долг платежом красен!