Глава I

Ему заметно за тридцать, зовут Лавр Лаврович, хотя лавров он не пожинает. Тянет короткий курс сценарного дела в филиале Университета культуры, попутно подменяет заболевших, уволенных, хлопнувших дверью, почивших во Бозе преподавателей режиссуры на любом курсе. Держат за странную способность три-четыре пары изголяться над предметом, теоретически и практически, в рамках и за рамками темы. Прогнали бы за вольнодумство исподтишка, но кем заменишь интеллектуальную шестерку? Нужно студенту выстроить вертикальную мизансцену – не стоит ковыряться в своей фантазии, Лав-Лав из рукава высыплет заготовки времен Мейерхольда, Любимова и Литко; забудет диссертант суть категорического императива Канта, Лавр Лаврович Корешков походя и совсем не оскорбительно сформулирует; забудет декан, зачем пришел в кабинет, вызывает того же – шестерку, и план работы на день проясняется.
В квартире супруги, на Людной, девять, держится тише воды и ниже травы. На риторику Галины Адамовны не напрашивается. Все равно спят отдельно.
– Сколько получил за месяц?
– Шестьсот. Грязными.
– А Петрович на твоей кафедре?
– Тысяча двести. Чистыми.
– А почему?
– Он со степенью.
– А ты – умник!
Избегает тусовок с дочерью Аней, девятиклас-сницей.
– Па! Мобилку бы…
– Полтыщи лишних нет.
– С рук можно за сотню.
– С рук – ворованные. И на три звонка.
– Мне все равно.
– Ну и мораль у нынешней молодежи!.. И сотня – у мамы.
– У людей компьютеры, Интернет, а у тебя допотопные книжки…
Как водится, на лестнице Корешков умен. Жене следовало отрезать про Петровича, мол, диссертацию он защитил двадцать лет назад, “Марксизм и свобода творчества”, раскромсав Ионеско и Беккета, которых не читал. Анечке следовало сказать, что он ее очень любит и без мобилки. А конкуренция в классе – удел парвеню, то есть – выскочек… Хорошо, что не сказал. От первой бы последовал ушат помоев, а со второй расстроился бы, проклял себя за неумение врать, воровать, даже пить и курить. Впрочем, последнее по бедности.