Тамара Сойка сегодня в другом образе. В жилетке, кажется, на голом теле, в бриджах, в обтяжку и до колен, и с тросточкой. Из “Конька-горбунка”.
– Здравствуйте, – говорит. – Нескладуха?
Из Корешкова хлынула нелепица:
– Да вот… Через пару дней начало занятий. Что принести студенту? В искусстве запустение, сам не в форме…
В ответ смешок из той же сказки и хлескание по бедру тросточкой:
– А я-то, грешница и простачка, подумала: утренние разборки. “А что ты в клюве ни черта не приносишь?” “А я не добыл!” “А ты и добудешь, так чужой птах отнимет!” Ха-ха-ха!
– Ну и молодежь пошла!
– Пошла, да не пошла. В смысле – не пошлая.
И уходит под арку – он, как на магните, поднимается и за ней ступает. Такими и плывут в уличном мареве под редеющими кленами. Даже красиво. Он держится прямо, тощенький, милый; она – победительница из стихотворной сказки далекого, увлекательного века, царевна.
А между тем цепь случайностей ведет Корешкова к закономерности. То есть девушка с тростью вдруг притормаживает – у известного подвальчика на углу; он едва не натыкается на нее.
– Не это ли способ отблагодарить репетитора? – упрекает загодя он.
– Невысоко же вы себя цените!
И спускается в прохладу под едва слышный блюз. “Тихая пристань” – подмигивают огоньки.
– Те же и Тар-Тарыч, – ее голосок из полутьмы.
Теперь не спуститься следом значило обидеть двух: облагодетельствованную и благодетеля, если вести счет от себя.
Перед поэтом и профессором искрился в фужере тот же “Живчик”. Перехватив взгляд коллеги, он цитирует:
– В здоровом теле здоровый дух… На самом деле – одно из двух. – Не видно под усами, улыбнулся, нет ли, но добавляет:
– Располагайтесь, честная компания, мест с запасом.
Корешков и впрямь взбадривается:
– Все тянет на места прежних злодеяний?
– Отец Герасим говаривал: “Видящий соломицу в оке ближнего не зрит в своем ниже бруса”. Иже аз есмь глаголю: “Токмо в изобилии обрящешь обращение”. – И широкий жест на иконостас бутылок.
И снова мазохизм двадцать первого века. Бывший пьяница оплачивает коньяк для коллеги, “Коблевское” для юной дамы, а сам сидит и с мокрыми глазами истязает свою закаленную в попойках душу. И лишь натешившись страданием, заговаривает, как принято у него в кабинете: