– Спасибо, – сказала Лара-Галя. – Ну, у меня рот занят, а ты что молчишь?
Выяснилось, что он и голоса в недрах гортани не сыщет.
– Выйдем на улицу, – наконец прошептал.
Разбитым старцем, держась за столики, даже за плечо девушки, выбрался на тротуар и... сполз спиной по стенке дома.
– Ты что? – круглые глаза спутницы потемнели и забегали по сторонам.
– На карточку, – шептал через “не могу” парень. – Зови “скорую”.
Она, спасибо, позвонила. Спасибо же, “пикапчик” или “газелька”, – он уже различить не мог, – подкатила.
– Ваш больной? – спросил врач.
– Я – прохожая, – соврала Лара-Галя. – Так, позвонила...
И попятилась, попятилась за угол.
Пашку уложили в лазарет. Потом срочно на операционный стол в клинике. Чистили долго, зашивали.
– Часик бы позже – аминь курсанту! – сказал врач.
Из мореходки списали Левашова. Но радистом он остался классным. Походил по Невскому, завернул в одну-другую улицу: Гали не нашел. Понятно: на какой хрен ей калека и бесприютный хохол?! Девочка прибилась во вторую столицу ловить счастье, и сразу, а тут в кармане билет до Николаева и в рюкзачке две пайки на дорогу. Самому бы поискать приюта в Питере, чтобы с ночлежкой и дневным пропитанием. Но физически асфальт долбить ему не велел хирург, а гений у Пашки на лбу пока не расписался. У парня любой моток провода вещает на тысячу верст, его ухо слышит на триста метров под землю – да кому докажешь на пальцах! Как искать ту контору, где нужда в таких охломонах? Молод и прям, как камыш, не за что зацепиться постороннему глазу. Да и время нужно, а люди теперь спешат, спешат – страна разваливается: дери и дай и – просто в рай, как пел классик.
На Финский вокзал провожал один дружок, Серж Анапа:
– Устроишься, черкни адресок...
...Сошел на полдороги – не смел явиться к одинокой матери не солоно хлебавши: надежда ее, найденыш, на которого все нервы измотала, даже два ордена получила в какой-то вредной зеркальной лаборатории, болячек нажила целый список.
Сошел в Киеве. Красиво и одиноко до слез. Пообедал под каштаном на углу, вспомнил старую песенку беспризорника: “Прощай, любимый Киев, – я уже торбу выел”. Побрел к двоюродному дяде, ворует где-то при стройконторе. Пока выискал, снова проголодался. Задерганный интеллигент с галстуком набекрень и взглядом тебе за спину принял племяша во дворе стоя, мучительно вспоминал, где же они виделись. Левашов пошарил в кармане, наткнулся на последнюю трешку и промычал:
– Может, пивка зайдем-попьем?.. – Мол, покормил бы, прохвост столичный.
В ответ пущее мычание: