Ходит взад-вперед по улице, как вытуренный пес, который, кроме своих окрестностей, нигде не бывал, запахи принимает только родные. Добрел до киоска с аншлагом “Газеты-журналы на все вкусы”. Вкусы однобокие: голые герлзы на обложках, привет, вроде: “Две летучие блондинки поднимут не только настроение”, “Ничего прекрасней нет, чем хорошенький минет!”. Совсем не ко времени, не возбуждает, огорчает: тоже, поди, девочки чего-то лишены. На средних страницах многополосок предлагаются квартиры, да не по-человечески: на час, на сутки. Такая есть в его бывшем подъезде, на девятом. На раз поспать снять можно, но цена там, как за все тридцать три удовольствия. Остальные возгласы со страниц: продаю, продаю. А цена известна.
Где же все-таки приютиться? В первые минуты изгнания особенно страшно и одиноко. Заглянуть в университет, к заместителю по хозяйству. Только репутация у него нынче не для просьб и уступок. Может, прямо в общежитие.
– Катерина Кинтельяновна, – говорит комендантше с эдаким парадоксальным смешком и наигранной горечью. – Ситуация странная. Купил квартирку, а там – Мамай прошел. Ремонт на недельку, хотя бы уборка. Потом перейду…
Брехать надо. Скажи правду о своем положении, она побоится пустить – потом не выгонишь. А так, на три ночки под каникулы сжалится.
– А в каком районе купили?
Во, еще сочиняй.
– На Салтанке. – Слава Богу, творческий тип, экспромт поставлен.
– А сколько дали?
Сейчас спросит, откуда такая уймища долларов?
– Да это родственники!..
А родственников – ни души в городе, области, Украине.
– Везет же людям! А тут одна-одним в мире…
– Ну вот и поразумеемся.
– А вы видели проректора?
– Да нет, начинаю с вас. Вы царь, Бог и воинский начальник.
– О, нет. Уже месяц такой шмон творится в заведении, спаси и сохрани!
Стоят молча. Катерине Кинтельяновне бежать бы зашивать свои блаты-кражи, чтобы шмон ее не коснулся, а Лав-Лаву использовать бы время на поиски пристанища. Они же стоят, этикет с матерными словами в душе.
…День за середину – положительные результаты не намечаются. И тут милостивая фортуна поставила перед ним хотя бы душевную отраду. Выросла Анка! В кепочке-жоккейке, в маечке, шитой серебром, в укороченных бананчиках, красивая и взрослая, ну вот-вот невеста. Только увесистый рюкзачок на плече.
– Лав-Лав, ты?
– Вроде бы.
– А почему задоенный?