– Нет, нет, смотри, – хрипит она.
Которая-то из недавних сплетниц толкает его к изножью. Он и тут находит спасение – смежает ресницы, будто для высматривания, а сам закатывает зенки под лоб – не видит света Божия.
– Дуйся, дорогонькая, дуйся…
– Все хорошо… хорошо…
– Не ты первая. Это короткий миг по сравнению с целой жизнью.
Заезженные фразы персонала вдруг покрывает мощный крик младенца.
– Вот и усе! – вопит сестричка, да с такой радостью, словно уверена, за это воздастся немедленно.
– Мальчик, – говорит гинеколог.
– Я знала, – как бы из последних сил шепчет Тамара.
– Мы не бракоделы, – вставляет пошлейшую шутку Корешков.
– Подержите?
– Боюсь.
– Смотрите, на кого похож? – требует роженица (с ударением на последнем “и”), поднимая голову, – жив курилка!
– Разумеется, – солидно докладывает врач.
– Выкапанный! – поддакивают женщины.
А Корешков видит комочек красной плоти и темные волосы. Сам он издревле рус, белобрыс. Да Господь с ним, хорошо, что разрешилась.
– Теперь мои функции? – обращается он к старшему.
– Супруге вашей нужен покой. Вам лучше уйти.
– Недалеко, – вставляет Тома.
– В нем нужды нет. У вас все отлично, – настаивает гинеколог.
– Значит, похож на него…
И последнее повторение удивило Лав-Лава: почему для нее так важно, похож ли на него? Сомнения, что ли? Ну, не на него, так на нее будет похож.
Тем временем его деликатно выдворяют, прямо ладошками в спину. Уже в коридоре думается: вот и набрался полуопыта. На полное созерцание не хватило пороха, боялся разочарования в половом акте. Чудак!
Застает себя во дворе. И тут тишь да пустошь. И выводит: не рожают люди, не выгодно им, а время-то – выгоды. Никакие поощрения не помогают.
Куда теперь, на что тратить краткосрочный отпуск? На Людной никто не ждет, напиться с радости не на что, двадцать шесть гривень в заднем кармане брюк, и те нужны для пропитания. Бродить по улицам – сколько можно? От бедности и невозможности путешествовать он всю жизнь проходил по этим улицам, изредка заглядывая в пивнушки.
Псы шастают даже по главной Стометровке целыми семьями, откровенно любят друг друга. Витрины пугают роскошью. Это достижение последних десяти-пятнадцати лет. Но есть открытия. На углу Стометровки и улицы Героев переступает дорогу невысокая субретка в порыжелой кожанке, лет эдак двадцати трех. Глазки помутневшие, от смущения или от выпитого.
– Вы не могли бы меня трахнуть, мужчина?