Рука не литератора, а скорее косаря или молотобойца, указывает на подвальчик:
– Окажите честь.
– У меня в карманах сквознячок.
– Не грешите пустословием.
Корешкову заказан “Гринвич”, два раза, кофе и осетровая слойка. Себе же профессор и лауреат взял “Живчик”. Прихлебывает и смотрит, смотрит, как коллега вдыхает коньяк, даже не глотая, как повторяет. Мазохизм: с возвышением по литературной и преподавательской иерархии семья отняла у гения самое насущное право – пить. А были же времена: до искажения лика, до – в морду поклоннику, с ночевкой на полпути, с бомжами и врагами народа!
– Опускаемся, олимпиец!
– Ни счета, ни яхты, ни виллы. И ни Пикассо, ни Мане. И выстрел контрольный в затылок достанется тоже не мне.
И, выделив минутку для наслаждений душевной мукой, Тар-Тарыч огорошивает коллегу царским сообщением:
– Знаете ли вы, что в нынешнее лето на режиссерском курсе некому сидеть в приемной комиссии?
Тар-Тарыч говорит с расстановкой, как у себя в деканате, а Корешкова приподнимает легкий хмель:
– Что за мор на люди! Мастера убоялись радиотрепа о неблаговидности поборов? Или не находят общего языка с родителями?
– Козлов-Отпущенский, известный антисемит, устроился на форум “Дети Израиля”. Конотопская ведьма шабашит где-то на Ай-Петри или Карадаге…
– Фу, профессор! Вы пользуетесь прозвищами!
– С вашей подачи, коллега. Студенты, даже абитуриенты признательны вам за столь тонкие определения типов.
И тут самое судьбоносное:
– А не посидеть ли вам на трех турах?
Корешков уже видел себя сорвавшимся с места и мчащимся в актовый зал. Однако воспитание и потомственная лень придерживают:
– Я мало знаком с кухней… советы, протоколы, пикировка с членами комиссии, слезы не попавших в списки на следующий тур, претензии родственничков, звонки свыше…
– Вы слишком себя оберегаете, Лав-Лав. Видимо, чтобы потом одним рывком – и подвиг. Может, потому ваша диссертация залежалась в альма-матери, а?
…Подковерные средства массовой информации совершенней державных. В тот же вечер ровным счетом на пятой ступеньке собственного подъезда дорогу Лавру Лавровичу перекрыл высокий, молочно-седой и благообразный подстарок:
– Живу тут неделю, а с вами не познакомился. Виноват. Полковник в отставке Леонтий Алексеевич Сойка.