Соседи по подъезду тоже люди из другого теста. Одна, еврейка, вырубает под окнами ветки, чтобы видно было, чем там соседи промышляют. Вторая, бабуся, недавно завезенная из хутора, часто стоит в дверях и сокрушается:
– Знов воды нэма. Чым ти жиночкы писькы поратымуть?
Рядом, в мусоросборник, шуршат полиэтиленовые мешки, звенят бутылки. Это с пятого этажа от отставных полковников, двух Василиев, не повоевавших, даже не полетавших штурманами из экономии керосина. Первый, сельский парень, оторвав смолоду пенсийку в две с половиной тысячи, не знает, что с нею делать, и по четыре раза на дню носит в паб через дорогу. Допился до того, что предлагает горисполкому, за договорную мзду, разгонять тучи над городом. А второй как привык с лейтенантов обеспечивать командующих виноградом и вином с совхозов, легковушками с таможни, девицами с окраин, так и теперь бегает от партии к партии, от штаба к штабу, торгует мэссиджами, сплетнями про соперников и котируется среди авторитетов.
На девятом этаже – скромный беженец из Сербии. Не живет, сдает почасово и посуточно площадь под естественные надобности. Вчера Корешков едва умом не решился. Сидит против подъезда, набирается смелости для встречи с благоверной. Проходит грация с телом, готически устремленным к небу, в развевающейся и прозрачной накидке, профиль царицы Семирамиды. Даже отвернулся, чтобы не захлебнуться слюнкой. Минуту спустя поднимает глаза: то же явление – разлетайка, готика, профиль. Только окрас чуточку бледнее да поступь робче. Двоится! Перепостился продуктивного возраста мужичонко!..
От греха подалее! Выходит на сквознячок под арку, потом незряче шаркает к центру, надежд мало, но злачных мест достаточно – сублимация.
У перекрестка, словно в долгом ожидании, – первая знаменитость полиса, Тар-Тар, то есть Тарас Тарасович Кармель, университетский профессор-филолог, поэт без дураков, даже лауреат высшей премии. Виноват, это Корешков ему, грешным делом, прозвище прилепил при полном взаимном обожании. Единственный человек, которому эрудиция мешает. Студенты пасти рвут на лекциях. Лав-Лав как-то на фуршете сострил: “Упокоюсь, пусть над моим гробом держит речь кто угодно, только не Тар-Тарыч. Пока расскажет все, что он про меня знает, я стану дурно пахнуть”. Кармель же единственный в вузе, кто любит Корешкова.
– Что говорит муза? – вопрос к рукопожатию.
– Махать нет смысла коромыслом. И не махать им нету смысла. – Это маэстро про нравы и про свои тускнеющие глаза. Серые, чуть водянистые, под бровями, такими же пышными, как его усы, и навыкате, как его живот.
– А как же вселенская любовь?
– Львиная часть злодеяний побуждена любовью.