не прошло после торжественной отправки Евгения в доверительную служебную командировку в “проклятый мир”, как по мою душу пришел мужичок средних лет, средней комплекции и в цивильном. Околично интересовался, как семья сына тут без кормильца, часто ли приходят письма от него. Потом конкретней: что говорится в последнем письме? Через день состоялся второй визит, уже на мою службу. Цивильный был строг, настоятельно требовал зайти к нему в серый дом. Я в тот же день получил странное внушение от руководства театра за послабление в работе, хотя последний мой спектакль прошел на ура, пресса восторгалась, само руководство выписало премию.
– Что так вдруг? – вырвалось у меня. – Если костылять меня вздумали, то следовало бы раньше. Я только научился работать.
– Вы тут виноваты весьма косвенно, – как-то глухо и искренне промычал художественный руководитель и не по чину да и совсем не в его манере вплотную приблизился ко мне и погладил по плечу.
А спустя день он перехватил меня в затененном вестибюле и шепнул:
– Скажите приятелям вашего сына, пусть держатся от вас подальше. Этим подонкам известно, что ваш Евгений переметнулся в Австралию, нашел работу. Они пытаются его оттуда выковырять и устроить при деле несколько северней, на лесоповале недостает интеллектуалов… Не хотелось нам, чтобы и его приятелей постигла та же нередкая и красивая участь.
– Вы уверены, что участь постигнет?..
Я не договорил, кого. Несколько дней ничего не передавал семье. Потом надо было думать о “приятелях”, как выразился художественный руководитель…
Незадача! Вадим Кулишенко два раза в неделю являлся как по расписанию, приносил подкорм, зная, что Ладу на работу не берут и с детским питанием туго стало, дарил безделушки, а главное, снимал лишнее и по часу кувыркался на потертом коврике с малышами. Старшего усаживал себе на живот и затевал с ним целый спектакль:
– Дело было так. Я сижу, курю табак. Подошел ко мне татарин и в лицо меня ударил. Я за грудь его схватил и в милицию втащил.
Дальше одну и ту же реплику милиционера: как дело было? – нудно и однообразно повторял Вадим, а его пятилетний крестник должен был по нарастанию гнева и раздражения повторять и повторять, как же это дело было – все одно и то же. Орали, хохотали оба. Внучка слушала, без понимания сути смеялась, визжала, потом лезла тоже на живот милого дяди и плела что-то свое, подражая братцу. Было весело, даже радостно и детям и дяде Ваде.