прочел, а утром мне велел посидеть с вашим деканом и назначить вас, господин Корешков, руководителем первого режиссерского курса со всеми вытекающими заботами и благами. – И снова поднят фужер с “Живчиком”
– И потому вы здесь? – вырывается у Тамары.
– Я здесь в штате… был. Теперь – когда грустно и когда радостно.
Корешков готов был задергаться: с одной стороны, курс – его мечта, но с другой: на этом курсе – Тамара Сойка. А тут пахнет блатом и служебными нарушениями. Черт возьми, все-таки он человек вчерашний. Дважды открывает рот и ни разу не произносит ни слова.
– Шепоток пройдет, – наконец бубнит поэт. – Я пять лет служил притчей во языцех, да примелькался. Теперь выстраиваю, кого вздумаю.
– Да, – гудит Корешков. – Тут опека, соседство, связи…
Тамара загорается мыслью:
– Связи, связи! Сплетни, сплетни! Чтоб связь не была сплетней, ее реализуют! – ляпнула и стушевалась
Обожающий незатасканные идиомы поэт затряс брюшком и прыснул смехом.
Вечером Лав-Лав входит в свою квартиру смело: есть чем порадовать жену.
– Меня назначают руководителем курса. С полной ставкой.
– Вот видишь! А если бы утром я не сняла с тебя стружку?! Не сходил бы, не попросился бы! – и в таком духе все поздравление.
Тонус падает, возникает желание отказаться от курса… кому это в радость!
Из дальней спальни растрепанно звучит “Славянский танец” Дворжака. Так сигналят мобилки. Откуда бы в квартире “десять”? Мать купила дочери? Корешков идет на сигнал. Стучится в картонную дверь, музыка умирает на лету.
– Да! – славный и слегка вызывающий голосок Ани.
– Что там музицирует?
– Мобилка.
– Какая мобилка?
– Сейчас посмотрю… “Нокия”!
– Мама купила?
– Для мамы дороговато.
Отец машинально толкает дверь. Дочь стоит у окна и миниаппаратик у уха.
– Звони, звони, я не помешаю, – с обычной уступчивостью говорит он.
– Я уже.
– Покажи свое средство связи.
Искрится металл, синяя эмаль окантовывает края.
– Одолжила, что ли?
– Сама не знаю. Вручили и велели отвечать по ней на вопросы. И самой звонить, куда хочу.
– Кто вручил?